1 проект
Есть люди, которые умом создают себе сердце, другие — сердцем создают себе ум: последние успевают больше первых, потому что в чувстве гораздо больше разума, чем в разуме чувств.
П.Я.Чаадаев
И лампа не горит, и врут календари,
И если ты давно хотела что-то мне сказать,
То говори.
Сплин
"Только надежда и согревает меня в эти холодные времена. Наберитесь дров, ведь когда мне станет невыносимо холодно, я приеду отогреваться у вас!”, "Ничего для человека не может быть хуже: потерять веру — любимый прием слабаков. Это обычно и, скорее, теперь-то уж, гордо. Потерять любовь — тоже гордо, ведь можно броситься на других без зазрения совести! А надежду — сам помрешь. Надежду. Надежду нельзя терять", "Раньше я боялся одного твоего неверно сказанного слова, но теперь же я нахожусь в самом плачевном состоянии — мне холодно. Так холодно, что я и не знаю, способно ли мое раскаленное по тебе сердце растопить этот лед и эту зиму потерянной надежды. Послушай, это конец! Мне нет теперь ни жизни, ни веры, ни любви. Еще пара мгновений и все –и я пропал, пропал совершенно, канув в разврат убийц за Родину", — скажут персонажи моей книги о надежде. И только в конце истории поймут, что это имя...
Давайте знакомиться! Меня зовут Иван, и я люблю. Если этого недостаточно для того, чтобы передать мое стремление издать книгу, то скажу еще пару слов: мне не так много лет, я еще учусь, но, как заметит один из героев романа: "Раньше я учился сам и думал, что это самый мудрый и правильный опыт, но теперь я ищу учителей...". Есть "одна темноволосая девчонка веснушек горсткою что солнышку верна, со смехом, радостно бегущим, как речонка, с глазами растопившегося льда", к которой я испытываю Заветные чувства. "Мои чувства к ней настолько высоки, что не достойны такого жалкого и пошлого, воспетого всеми, слова "любовь"! Это что-то извне, что-то выше, глубже и опасней любви". Моя судьба с этой девушкой совершенно параллельна, я уже могу предсказать ее действия, ведь моя жизнь повторяется в точности с жизнью Желткова из рассказа Александра Ивановича Куприна "Гранатовый браслет": я желаю ей счастья, такого, какое она видит перед собой, такого, какое преподносится в лице другого, "нужного" ей, как она выражается, человека.
Все это невозможно передать.
Быть может, тридцатью томами
И можно струны сердца описать,
Чей гогот раздается между нами.
Быть может, в музыке найдется сей мотив,
То в силах сделать, что не передать словами?
Быть может, отречемся от альтернатив,
Любовью лишь назвав все между нами?
Быть может, погрузимся в сон,
Представив в душах вихри вдохновенья
Совсем одни. Пойми… Совсем не нужен он
Для этого стихотворенья…
Наша печальная история безответного внимания — основа произведения, спрятанная между строк, но об этом позже. О себе могу сказать и то, что я увлекаюсь рисованием, компьютерным моделированием, монтажом, анимацией, видео-съемкой, форумными ролевыми играми и совместным литературным творчеством. В учебном заведении я человек незаменимый, это все мне и говорят...
Но однажды я понял, наконец, перешагнув через гордыню — я безумец.
Однажды я понял, что я безумец, оттого что не езжу по дорогам, набираясь опыта, ведь все дороги кольцевые (!), а иду пешком, напрямик. Так, проходя через леса, боясь темноты, и переходя через океаны, не умея плавать, я набиваю куда больше шишек. А идти еще долго, а идти в самые небеса, к радуге… И когда я это понял, оторвавшись от грязного мира, но держа одного голубоглазого ангелочка за руку, осознал: “смирись” — слово не безумцев, не духовых людей, не гениев. Есть другое слово, которые мы путаем со “смирись”. “Терпи” — вот слово безумцев!
Она привела меня к вере! Я умер для всех в один момент, чтобы родиться лишь для нее. За два года написания книги я переменился полностью (это отражено в романе): прочел массу правильных книг, коснулся религиозной литературы, начал молиться. За нее. Один из героев в начале романа напишет стихотворение:
Твои глаза — единственное счастье,
Единственный мой повод жить,
Единственный мой шанс любить —
И главное мое проклятье!
Бесовским дымом обвита,
Идешь ты, сладостно моргая,
Ведь как еще стать ангелом из Рая,
Коли душа чертУ не продана?
Как можно так безжалостно топить
В глаз светлой мысли океане,
Любого, кто задумает в обмане
Тебя в лицо лукаво похвалить?
А в конце книги добавит, переменив и стиль рифмовки:
Ты прелесть Божия и Господа творенье,
Ты послана на мир наш неспроста —
Встаю я ежечасно на колени,
И взгляд хранить твой я молю Христа.
А зовут ее — Надежда.
Сама идея романа и его композиция — личный вклад в новаторскую область литературы. Когда небезызвестные "писатели" строчат свои капиталы по три штуки за месяц, я два года создаю роман, существующий в четырех измерениях: основная идея проста и понятна — начинается война между двумя, когда-то братскими, империями. Приближенных императора отправляют на мирный Северный фронт, подальше от власти. В процессе жизни они меняются, ведь среди них оказывается тот самый герой, описываемый Чаадаевым в первом эпиграфе к моему проекту. Второе измерение — любовный треугольник, интрига, которая и легла в повествование: граф Морозов оказывается сосланным на фронт по указу графа Хвастова, в чью невесту и влюблен чистейшей любовью наш ссыльный. Морозов пишет ей письма, но оказывается, что Хвастов читает все его признания. Положение спасает другой персонаж, Рубилов, приведший Морозова к вере и страданиям за эту девушку. Третье измерение повествовательной линии романа — превращение всех персонажей в Рубилова в процессе общения с ним. Четвертая — духовные поиски самого Рубилова. Пятую, шестую и десятую линию, трепетно запрятанную между строк, я предлагаю найти вам самим.
Этот роман — не книга для развлечения, а крик души, в котором достаточно трудно разобраться. Я поднимаю вопросы веры, любви, принципов, призвания, нравственности, греховности, алчности, религии, души, спасения, жертвы, святости, счастья, опровергаю существование судьбы и размышляю о Воле Божией, наказании, призвании, успехе, свободе, богатстве, истине, мудрости, красоте, славе, чести, творчестве, совести, наслаждении, воздержании, страданиях, суевериях. И о надежде. И о Надежде.
Книга является развернутой притчей, в которой на первый план выходят диалоги, сама манера общения и трактовка мировоззрений героев. Именно вы можете помочь моим мыслям вырваться наружу, ведь мое мироощущение, не только по дружеской оценке, но и по мнению учителей, достойно того, чтобы его вспомнил мир. Цель проекта — издать первую, ознакомительную, редакцию книги, цель книги — напомнить забывчивому человеку о его первоначальной миссии, об истине и пути к ней.
Важной особенностью произведения является система образов: я разделил себя на различные грани, наполнив роман лишь собою, своими пороками и достоинствами. Я обсудил себя с собой же: я познал истину. Я безумец, задающий вопросы сам себе. И когда я смотрю сам на себя в этих совершенно разных образах, то вижу, в чем мне стоит перемениться, меняюсь и описываю свои изменения. И к чему же я прихожу в конце! Надежда, спасибо за все! Слава Богу, Показавшему нам Свет!
Этот роман — не только удачный эксперимент над тенью ложных ценностей, в который я хочу посвятить и Вас, но и Божья благодать...
Поверьте мне — цель благая! У Нее праздник в самом начале апреля, и я выжал из себя все соки за два года бессонных ночей, когда писал свое произведение, чтобы успеть и подарить Ей особый экземпляр книги, первую редакцию романа со специальной обложкой, с ее портретом. Так как книга написана, то я хотел бы напечатать ее малым тиражом в 100 экземпляров, а уже после, со второй редакцией, обратиться в издательство.
Главная цель — ее счастье. Большего мне не нужно. Если я смогу ей объяснить то, в чем она заблуждается (ведь права она во всем), то это будет моим главным достижением в жизни. Я же, не претендую ни на копейку этого дела.
Глобальной целью, на которую я надеюсь — выпуск книги в бóльших объемах: для крупных изданий существующей критики мне не достаточно, хотя, кто не рискует — тот не пьет шампанского. Впрочем, человек я принципиально не пьющий.
— Шампанского? Или так вам в голову ударить, без градуса?
— Это тот самый неловкий момент, Вадим Васильевич, кохда я не пью.
О необходимых на глобальную цель суммах, я буду сообщать в новостях проекта, если Ваша щедрость перешагнет через минимальную сумму. Кстати, о ней:
На разработку макета и печать как раз и уйдет заявленная сумма:
Но вот я и готов вас мотивировать! Кому нужны плюшки? Всем нужны плюшки! О них:
Ну, и хотелось бы, наконец, погрузить Вас в мой мир рассуждений. Я представлю Вашему вниманию несколько эпизодов из книги (О дружбе, любви; сон Рубилова, загадка надежды; есть ли чудо или нет?), которые проиллюстрируют все то, о чем я с таким трепетом говорил выше. Эти эпизоды несут ключевую, но не основную нагрузку, не являются скелетом книги, однако, без них не существовало бы меня сегодня. Все истории прожиты мною и представлены в следующем виде, что читать их без слез я не могу... Приятного трудного чтения!
(Внимание! Отрывки еще не прошли редактуру и в них вы найдете массу орфографических и пунктуационных ошибок. Заранее прошу прощения, но именно Вы можете помочь мне исправить неточности, если внесете свой вклад в проект!)
Из IV Главы:
Странно все это, но граф вошел, в тумане мыслей, в то помещение, в котором и находился генерал, расхаживающий, в почти-что темноте. Морозов тут же услышал шаги и насторожился, встав крепко около стола, да подняв брови. Разглядев в синих лучах луны графа, Дмитрий Петрович, глянув на закрытый прибившийся к стене дневник, расслабившись, вырезал своим колким голосом:
— Вы от Рыльникова?
— Да-да, Дмитрий Петрович. От хенерала, так сказать к хенералу. — Павел Алексеич улыбнулся и с недовольством протер глаза.
— Что, хочет он прощения? Одумался наш принц, а?
— Э-эм… Да, просит. — несколько растерявшись, скатился с незастывшей горки голос графа, — Правда, я не знаю за что, но он просил передать, что очень сожалеет за то, что поднял холос и… и вообще он очень вас уважает.
— Да. Да, спасибо, что передали. Я, скажите, тоже. Просто понимаете: нужно же знать рамки, нужно же в сложной ситуации не раздувать конфликтов, а пресекать их и искать точки соприкосновения и гармонии. Кто мы без этого равновесия во взглядах? Каждый имеет точку зрения, но не каждый же должен… Это больно, когда опытом подавляют всякое начало в тебе, граф! Это предательство не только передо мной, но перед империей. Куда ж вам понять…
— Вы знаете, мне кажется, что я немножко, но все-таки разбираюсь в людях. Совсем чуть-чуть, но в отличие от некоторых их представителей, разбираюсь. Я прожил, - Павел Алексеич отвернулся, достал белоснежный платочек и, словно ювелир, коему поручили под острый глаз и гибкие пальцы самый драгоценный камень, обтер сухой морщинистый лоб, закончив это вольным движением, скинув челку вправо, - прожил интересную жизнь, мой дорогой, Дмитрий Петрович, и могу заявить вам, что мне хораздо больнее вашего.
— В чем же? Вас разве предавали товарищи? - Отвернулся и Морозов; пошел к картине на которой отчетливо были видны единственные фигуры белоснежной богини и охраняющего ее жеребенка с крыльями - маленького Пегаса; остальные же на ней, наступавшие, темные были слиты а одну черную кляксу.
— Товарищи? Это вы так ставите-с Дениса Давыдовича с собою-с? Позвольте, милый друг, я расскажу вам о том, кто в действительности есть друзья, — Дмитрий промолчал. Граф неохотно повернулся, сел, поправив ворот и, смотря в затылок юному генералу, слепо глядящему на картину. — Мне было, быть может, пятнадцать. Я встретил одного парня в своей деревне, он приехал со старого императорскохо хородка, ехо семья была обанкрочена совершенно. Мы сдружились. Прошли ходы - вот уж я правая рука императора - подписал другу квартиру; тот через ход познакомил меня с Пустовыми - чудесные люди, особенно Сонечка, может быть слышали? Мы жили и всегда знали, что в случае беды спасем друх друха ценой себя, ведь я видел, как он старается сделать каждый мой день необычайно красочным, а я оберехал его от всехо совершенно: от всякой злой привычки и умысла каждый день вот уже двадцать пять лет!
Я необычайно любил его, его наивные принципы и нестабильные, хоть убейте, взгляды. Мне было даже стыдно, порой, прихласить его на чашку чаю в свободный день или к мороженому во время бала - его интересы были для меня, действительно, важнее.
Но вот однажды я понял, что уже в другом лахере, да. Не модном. Понимаете, я не пью, табаком не балуюсь, а сказать что-то супротив Бога - Господи, помилуй. Никохда. Но вот он, как и та часть танцевального императорскохо зала, которая размахивает веером по ветру моды, к которой я и взхляду-то не имею положительного, повелся с целой бригадой ловкачей да призванников или вовсе самозванцев “моды” (Это слово граф сказал на иностранном языке). Я все ховорил ему, что оно ни к чему не приведет и думать нужно лишь своею холовой, но он все время отховаривался да обманывал. Себя!
Он стал пускать жуткие сплетни и нахло врать. Однажды я прихватил его за руку и увел с танца:
— Послушай, неужели ты стал бы сквернословить в храме!? - ударил я себя по лбу.
— Нет, - спокойно бросил он.
— А Бог всюду, - я положил холодную ладонь свою на его прозрачную щеку-паутину, но он только засмеялся.
Еще месяц назад мы обсуждали, что публичное неверие - истинный показатель хрязи души! Вот что меня поразило более всего… Далее я спросил:
— А сквернословишь ли ты при матери? И о ней?
— Нет.
— А почему при Боге и толпе делаешь это? При мне, пусть?
— Ты мне не мать, — сухо просипел он.
— Да. Но почему?
— Ты мне не мать, — Он умер в моих глазах и до сих пор я не могу понять, как же он разховаривает с матерью! Нету у него ее то-ли? Да вроде-как была…
— Пойдем, нам нужно обсудиться в этом и с Евгением Санычем. Я уверен…
— Нет, сейчас я жду N.
— Зачем же? Пойдем, мы сделаем только лучше, как же ты не понимаешь?
— Нашелся учитель! Да чтоб ты со своими мыслями так у императора тапки и лизал дальше, гнусавый. Только-с и знаешь-с, что-с прислуживаться-с… Манеры, правда… Чтоб он все катились к чертям с тобою!
— Ну и… живите так. Идиоты, — вырвалось у меня, и я вышел.
Через день он залез в карету со своим другом и помчался на гулянку. Они пили и поспорили, что пьяным он пройдет по покатой крыше. Шестером они расселись на крыше дома, в близкой деревушке, девушки-сироты, которую, барышню, и обесчестили. Он выпил. Пошел. Оступился и сам покатился. Покатился вниз. Ухватился, но руку ему никто не протянул - так и упал на забор. Мучался долго. Хоть бы кто из них меня или доктора позвал - так и заснули вместе с ним на хнилом поваленном заборе…
Так-то, милейший. Товарищ - тот, кто протянет руку другу, если тот будет падать в пропасть, пусть и знает, что упадет и сам, а не тот, кто будет стоять и смеяться, радуясь своему лишь превосходству. Денис Давыдыч же… Добрый человек, он и спасет и вытянет. На него можно положиться, но вы ему руки не протянете.
Морозов не шевельнулся - только проглотил застрявший посреди горла комок гордости. По щеке Павла Алексеича поплыла незаметная для него самого тяжелая слеза, вскоре очутившаяся на его сердце и вмиг иссохшая.
— Нет, я… про доверие. Надежду.
— Что же, мой любезный, тут, да о ней же я вам тоже могу привести печальный пример. Печальнейший для меня, - Дмитрий молчал. - Это было со мною в молодости. Я был в нее влюблен - в ее хлаза, волосы, пальцы, нохти ее чудные - в тело. Позже я начал любить ее. Я думаю, что вы понимаете, что для для человека истинно любящехо нет никохо и ничехо важнее, чем она - единственная, ее счастие. Меня боле не интересовали другие… тела, хлаза и пальцы - вот она. Идеал и ее душа - самое красивое тело-дух. Я, раз уж полнейший одиночка, то делайте выводы, что - однолюб и точка. Ну, вы понимаете же, как я ее люблю; как молюсь каждое мгновение о том лишь, чтобы с нею все было хорошо там…
— Не понимаю.
— Поймете. - Рубилов тяжело вздохнул, - Хлавное ховорите, несмотря на дефекты речи, или молчите, но не будьте массой, так вы и с крыши упасть можете.
— Что же дальше? - Подождав, повернулся Дмитрий.
— А потом я застрелил человека…
Читать дальше: ТУТ
Вот так Boomstarter и изменил мою жизнь, а я обрел еще одну надежду!
Меня зовут Иван. И я люблю.