435nm. Жить за пределами Земли!

Наконец-то получилось прийти в себя, выспаться, немного отдохнуть и спокойно подумать, чтобы попытаться выразить ощущения от испытания 2 июля 2026 года.

Попробую описать тот день и свои чувства в процессе.

Первый раз я почему-то проснулся около 3 ночи. Были сумерки и небоскребы напротив окрашивались в приятный розовый свет. Я что-то поел, почитал книжку и пошел спать дальше.

Проснулся снова с мыслями о том, что сегодня погода будет жаркая и как бы выдержал реактор, не перегрелся бы.

Собрался и поехал в лабу, читая по дороге Леонида Каганова. Когда шел от метро до двери лабы, живо себе представлял всякие разные аварии установки и боялся того, что представлял. Боялся, например, что мешок, культивационная емкость, лопнул и все 75 литров суспензии слились в поддон. И что нужно теперь срочно делать новые мешки.

Когда поднялся на этаж и пошел по коридору, то как-то успокоился, поэтому когда открывал дверь, то уже явно “видел”, что все в порядке. И действительно, в полутемной комнате стоял у окна реактор, заполненный яркой зеленой жидкостью и все ним было в порядке.

Я запустил его, дал поработать 15 минут, замкнул газовый контур, выключил подачу углекислоты и затем натянул маску. Даже из холодного состояния фотосинтез завелся сразу и газовые параметры практически вышли на плато.

Потом я продолжил рассылать пресс-релизы, что не отправил вчера, продолжил отвечать на вопросы журналистов и мечтать об обеде. Мечтать я старался аккуратно и снова начал боялся. В этот раз того, что съем что-нибудь не то, и испытание нужно будет проводить из туалета. Но скоро приехали Дмитрий Мирцоп, режиссер онлайн-трансляции, и его коллега, и начался монтаж их аппаратуры.

Потом я снова посидел с маской и оказалось, что и при +30°С реактор работает. На пределе по температуре питательной среды, но работает. Фотосинтез идет, кислород и углекислых газ выходят на полку за 15 минут в замкнутом газовом контуре. Стало немного спокойнее.

После испытания приехали журналисты из “Утра России” и снова стало не до еды. Они такие львы ТВ-журналистики, долго настраивали кадр, что-то уверенно передвигали и просили включить наш учебный реактор “Жасмин”. Когда он засветился и забулькал - очень радовались.

Затем они уехали, попросив у Дмитрия его 4К-видео, и дальше нужно было просто ждать. Я почитал книжку, потом подумал, что просто сидеть с маской на демонстрации не очень прикольно и нужно что-то говорить. Захотелось почитать стихи. С маской на лице и ларингофоном на горле, ага. Но стихи я начал искать, и вспомнил, что можно это сделать это нейронкой. Поискал ей, две первых итерации были в молоко, третья вынесла что-то прикольное. Есть захотелось уже нестерпимо, и я пошел к соседям-вьетнамцам есть огромную тарелку супа.

У них в кафе было немноголюдно, над головой сильно шумел из-за жары кондиционер и крутился вентилятор, как в “Апокалипсисе сегодня”. Суп был вкусный, я доел его и вернулся обратно. Пока ел, были мысли, что почти десять лет сегодня спрессуются или не спрессуются в пятнадцать минут испытания.

Вернулся в лабу за час до начала, а там уже была Юля Шульгина, режиссер-документалист, которая летала с нами на Камчатку и которая делает кино про наш проект. Там уже были две девушки из “Вечерней Москвы”, потом приехали ребята из “Известий”, еще ребята из “Известий”, оказывается, есть телевидение такое, затем начали приходить знакомые и незнакомые наблюдатели-гости, я стал распределять их между первый и вторым этажем лабы, и дальше все понеслось как в композиции Mountains Ханса Циммера. Это такой саундтрек из “Интерстеллара”. Где все сначала лениво и медленно, а потом ускоряется.

Гостей все больше, кто-то здоровается, кто-то нет, становится все душнее и вот уже наступает 19 часов. Я беру микрофон, рассказываю программу вечера, прошу всех отойти за линии камер и подождать еще 15 минут. Какой-то человек дарит мне герметично упакованные маленькие космические хлебцы, я улыбаюсь замеченным знакомым, кого-то обнимаю, и вот уже пора начинать.

Рассказываю об истории проекта, упоминаю “Маяк”, ИМБП, “Сирень”, советские эксперименты с человеком, беру в руки “БДСМ-реактор” и плавно перехожу к рассказу о конструкции установки 403.4, которая и будет сегодня очищать воздух. Рассказ получился довольно скомканный, но уж очень не терпелось начать.

Запустил культивацию, закрыл газовый контур и надел маску. Зачем нацепил на шею ларингофон и сказал, как водится: “Поехали”!

В первые секунды в маске был немного затхлый воздух, но затем пошел газ из контура и этот запах исчез. Я стал озвучивать показания датчиков концентрации кислорода и углекислого газа, периодически посматривая на общие графики, чтобы понять как там общий тренд. Кроме того, диктовал показания с пульсоксиметра, который надел на палец. До начала эксперимента хотел как-то весело и непринужденно шутить про “Тангаж, рысканье, крен в норме!”, “Немножечко растут перегрузки” или про “Стабилизация изделия устойчивая”, но в процессе про это забываю.

Довольно быстро маска запотевает и для того, чтобы считать показания, нужно смотреть на пульт боковым зрением. Наверное, это странно смотрится со стороны. По ощущениям, все наблюдатели сидят в гробовой тишине, по крайней мере, мне кажется именно так, возможно, из-за шума вентилятора охлаждения светодиодов, который крутится прямо рядом с головой. Когда я поворачиваюсь к зрителям, то практически ничего не вижу из-за капелек влаги изнутри на маске. Темные контуры многих лиц, белки глаз и слепящие меня прожекторы слева и справа на втором этаже. Я улыбаюсь им, но думаю, что мою улыбку никто не различает из-под запотевшей маски. Машу им рукой.

От начала эксперимента проходит примерно десять минут, а показания газовых датчиков все никак не выходят на плато. Дышится легко, показания пульса и сатурации в норме, но для полного удовлетворения хочется, чтобы было плато. Тогда будет совершенно точно и очевидно, что производительности установки хватает, чтобы переварить весь мой углекислый газ.

Говорю голосом, искаженным ларингофоном, о том, что выхода на плато все еще нет, и предлагаю продлить эксперимент еще на десять минут, до 20 часов ровно. Из зала возражений не поступает. Немного переживаю, что плато может и не быть, но осознаю, что сейчас уже ничего не изменить.

Проходит пара минут и становится понятно, что датчики все-таки выходят на стационарный режим, и я успокаиваюсь. Начинаю давать отчеты минут и секунд до 20:00, до окончания эксперимента, и под конец отсчитываю “5-4-3-2-1”, кто-то на последних секундах присоединяется к отчету, и затем кричу “Ура!”. Слышу, как в зале кричат вместе со мной!

Снимаю маску и ларингофон, наблюдатели аплодируют, вытираю влагу с лица, иду выключаю установку. Краем глаза вижу улыбки на лицах наблюдателей. Улыбаюсь сам.

После этого начинаю отвечать на вопросы. Отвечаю довольно долго, хрипну, прошу воды и мне передают початую бутылку со второго этажа. Отмечаю каверзные и интересные вопросы от ребят из “Известий” и Курчатника. Кто-то дает мне пиво, и я продолжаю отвечать на вопросы уже с ним.

Многие выстраиваются в очередь, чтобы подышать в маске. Я говорю, что сейчас будет вечеринка, но пока я отвечаю на вопросы, надеваю маски на лица, показывают как смотреть телеметрию, большинство уходит.

Под конец остается человек семь. Я закрываю лабу, и мы идем пешком пить пиво в “Харатс” на Серпуховской. Там заканчивается этот длинный прекрасный день и начинается следующий, не менее прекрасный.

Прекрасный тем, что огромный, десятилетний, самый большой пока в моей жизни, проект завершился. Завершился хорошо! Я еще не чувствую тогда, да и сейчас, когда пишу это, не чувствую до конца свободу, заполняющую все мое существо свободу. Уровень еще только повышается, повышается и еще не захлестнул меня с головой.

Я помню ощущения после защиты диссертации, помню настроение после запуска “Маяка” и что-то такое начинает сейчас захватывать меня, но еще не захватило полностью. Скорее бы!

05 июля 2026. Москва, Тульская, своя лаборатория, окрестности фотобиореактора